Ольга Свиблова: «Я боюсь непрофессиональных дискуссий об искусстве»
Поп-культура

Ольга Свиблова: «Я боюсь непрофессиональных дискуссий об искусстве»

Больше двадцати лет назад она создала Московский дом фотографии и поставила своей целью популяризовать современное искусство. Сегодня под началом этой хрупкой женщины — Мультимедиа арт музей и другие важные культурные проекты, работа над которыми превращает ее день в нескончаемую череду телефонных разговоров и важных встреч.
Reading time 1 minutes

На съемке для L’Officiel Ольга Львовна рвала и метала. Сотрудницы раздела «Мода» мужественно держали оборону, перед ними была поставлена непростая задача — найти для Свибловой, у которой годами не меняется стиль в одежде, новые силуэты и цветовые решения. Ольга Львовна недолго терпела такое вторжение на территорию личных предпочтений и уже на втором кадре пошла в контрнаступление. Ей разонравилось решительно все, и угрозы убить стилиста каблуком звучали весьма убедительно. Длинные платья вообще были отметены как самое жуткое изобретение человечества. «Ноги — это лучшее, что во мне есть, а вы их стараетесь скрыть!» — кричала Свиблова. Чтобы отвлечься от ужаса происходящего, я мысленно прокручивал сценку из мультфильма про поросенка Фунтика: «Хозяйка, пули свистели над головой!» — «А сапоги над головой не свистели?»

К счастью, фотосессия закончилась до запуска в воздух тяжелых снарядов. Молодость довольно быстро уступила натиску авторитета. Дальше я в гордом одиночестве пару часов сидел под дверью кабинета, пока Свиблова принимала посетителей. За это время она заметно остыла, я даже порадовался такому долгому ожиданию, но стоило мне попасть на аудиенцию, как дело получило неожиданный оборот. «Нам сейчас с вами придется поехать на поминки, — сказала Ольга Львовна, — это недалеко, в ресторане у Церетели, а потом я вам дам лучшее в мире интервью». Деваться было некуда. Свиблова на этом скорбном вечере мелькнула зарницей: пожала руки, обнялась, толкнула речь, и мы сразу же устроились для разговора в соседнем зале. Интервью действительно оказалось очень откровенным.

Ольга Львовна, как так получилось, что в середине девяностых все искали, как заработать побыстрее денег, а вы решили организовать музей?

 

Меня не интересовали деньги как таковые, а чтобы их «делать», как это называли в девяностые, нужно их любить. Для меня деньги — всего лишь средство достижения результата. Поэтому я не знаю, сколько их у меня в кармане, зато очень точно помню музейные сметы на наши проекты за двадцать лет.

В начале 90-х, времени абсолютной свободы, каждый думал о том, что он хочет и кем бы он хотел стать. Кто-то решил и стал банкиром. Я любила и люблю искусство. Это мой кайф, источник пополнения моей витальной энергии. Поэтому мне хотелось, чтобы в Москве появилась нормальная художественная жизнь. С 1991 года я много жила и работала в Париже. Во Франции, на родине фотографии, трудно в нее не влюбиться.

Международные фестивали, музей «Европейский дом фотографии»… Я изучала опыт и дала себе слово, что когда-нибудь у нас все будет как в Париже и лучше. В 1996 году сделала Московскую фотобиеннале. На нее пришли тысячи зрителей. «Мы в ответе за всех, кого приручили» — это моя любимая фраза из любимой книги Экзюпери «Маленький принц». Я почувствовала ответственность перед зрителями, перед фотографами и поняла, что обязана продолжить работу. Уезжая на каникулы, написала в Департамент культуры Москвы, что нужно создать первый в России музей фотографии. Меня услышали. Осенью вернулась в Москву и получила ответ, что я — директор, а муниципальный зал на Остоженке, лежавший в руинах, стал нашим Домом.


В 2003 году Московский дом фотографии был преобразован в Мультимедийный комплекс актуальных искусств, включающий в себя много проектов, в том числе Школу фотографии и мультимедиа имени Родченко. За двадцать лет вы показали немало интересных и смелых выставок. Но сегодня российская действительность сделала очередной резкий поворот, и за смелость теперь очень даже можно поплатиться. Как вы, например, отреагировали на недавнее закрытие выставки «Без смущения» Джона Стерджеса в Центре фотографии имени братьев Люмьер? На инцидент с Сахаровским центром? Не отбрасывает ли это нашу страну назад в СССР?

Мне трудно молчать, когда происходит событие, грозящее катастрофическими последствиями культурной экосистеме. Тем не менее более чем 200 СМИ я отказала в комментарии. Именно опасаясь катастрофических последствий и точно прогнозируя, как будет развиваться дискуссия. Если говорить о самом Джоне Стерджесе, мне лично этот фотограф не интересен. К счастью, выставку закрыли сами владельцы галереи и обошлось без прокуратуры. Хулиганы в камуфляже за омерзительное поведение были отправлены в полицию. А дальше все-таки началась опасная дискуссия о дозволенном и недозволенном в искусстве и о том, кто должен решать, что в нем возможно, а что нет.

В такие дискуссии обычно втягиваются люди, не имеющие к культуре никакого отношения. Почему-то никто не позволяет себе давать советы ученым, хотя и такое было в нашей истории. Мы знаем, что великий конструктор Сергей Королев на многие годы оказался в сталинских лагерях, с тысячами других гениальных ученых. Человек, оказавшийся в заключении по воле менеджеров от науки, мог просто физически не выдержать пыток, и тогда Россия не осуществила бы запуск первого космического спутника и первого человека в космос. Мы помним, что Лев Толстой был отлучен от церкви в царской России. Поэтому я боюсь непрофессиональных дискуссий об искусстве.

Ну и как при таком положении дел в нашей стране заниматься современным искусством? У нас на статую Давида скоро трусы наденут.

Надо быть объективными, проблемы с цензурой в искусстве случались не только в России. Работы Кулика задерживала французская таможня. Мой кураторский проект с работами группы АЕС+Ф пытался цензурировать американский музей в Майами. Был выбор: обострить ситуацию и пойти на скандал (а скандал всегда приносит рейтинг) или много месяцев терпеливо объяснять, почему мои коллеги не правы. Победило терпение. Думаю, что диалог, при котором стороны уважительно общаются и пытаются слушать друг друга, — стратегия продуктивная. Реакцию Министерства культуры на речь Константина Райкина, например, можно приветствовать.

А вы умеете идти на компромиссы?

Да. Если под компромиссом понимать умение встать на точку зрения другого человека, попытаться понять его мотивы и обстоятельства. Если работаешь в искусстве, нервные окончания должны быть обнажены. Эмоции — главный инструмент. В межличностных отношениях эмоции часто мешают, создают конфликты. Однако продуктивные конфликты необходимы. Они позволяют быстрее найти обдуманный и взвешенный выход из, казалось бы, тупиковой ситуации.

Работа директора музея — постоянное общение, иногда от него устаешь и хочется сбежать к животным. В детстве я мечтала быть пастухом собак. В Париже у нас с мужем было две собаки. Если когда-нибудь перееду за город насовсем, заведу не меньше пяти.

А еще в детстве у вас была любимая героиня — Наташа Ростова. При этом вы больше похожи на Скарлетт О’Хару…

Мне нравилась Наташа Ростова. Причем и когда она романтически мечтает под луной, и когда она, счастливая мать, встречает Пьера Безухова, протягивая ему пеленки. Наташа Ростова — живая. В отличие от холодной красавицы Элен. А для меня вообще все люди делятся на живых и мертвяков. Мне казалось и до сих пор кажется, что семья — настоящее предназначение женщины. Семья — это служение. И для меня без служения нет смысла в жизни.

Когда в девятнадцать лет я выходила замуж за поэта Алексея Парщикова, то понимала, что буду служить русской поэзии. Это было прекрасно, несмотря на то, что много лет я рыдала каждый день.

Почему?

Каждый большой художник прежде всего фиксирован на своем внутреннем мире, любая строчка, любая картина, фотография, фильм — результат глубочайшего сосредоточения прежде всего на самом себе. Внутренний мир, если он есть, не открывается так просто никому. Поэтому, живя рядом с художником, по-человечески рискуешь оказаться в вакууме одиночества. Однако счастье видеть, как на твоих глазах рождается то, что тебя восхищает, несравнимо ни с чем.

Мы были совсем дети, когда познакомились с Алешей, и до свадьбы общались совсем немного. У Парщикова был любимый рыжий дог Прошка, он обожал его и мог часами с ним играть, зато, когда Прошке надо было гулять или есть, а Алеше работать, Прошка мог быть абсолютно забыт. У меня хорошая интуиция, поэтому, соглашаясь на свадьбу, я знала, что меня ждет, но ни минуты не жалею о принятом решении. Когда фильм «Черный квадрат», мой оммаж искусству и художникам, которых я бесконечно любила и которые своим искусством многое во мне изменили, был готов, художники, как дети, стали считать, кто из них сколько минут и секунд появляется на экране. Я создавала фильм во имя общего дела, а они считали секунды. Это был шок. От прыжка в окно с седьмого этажа меня спас пятилетний сын. Потом вышла во двор и встретила мужа. На фразу: «Леша, мне так плохо!» — я услышала ответ: «Учись жить одна».

И это после восемнадцати совместно прожитых лет?

Да. Он собирался в Стэнфорд и жил надеждами… А я запомнила его фразу на всю жизнь. Она мне не раз помогала и помогает до сих пор.

У вас дома есть семейный альбом с фотографиями?

Семейный архив закончился на дедушкиных фотографиях. В ГУЛАГе он был главным инженером знаменитой сталинской стройки Волга — Дон, будучи ссыльным, во время войны строил оборонительные сооружения вокруг Ярославля. Когда дед уже вернулся в Москву и о жертвах сталинских репрессий стали говорить в открытую, на одном из мероприятий ему вручили фотоаппарат «Зенит» с надписью «Борису Николаевичу Свиблову за ударный труд».

На этот фотоаппарат было снято много семейной хроники, бережно хранящейся в альбомах. Думаю, фотография продлила дедушке жизнь на пенсии. Если у меня найдется время, напишу книгу, почему фотографы живут долго. Это не только опыт моего дедушки, но и мировая статистика.

Вот у вас три телефона на столе лежат, вы всеми тремя пользуетесь?

Да, но они меня как раз второй день дико раздражают, потому что я очень консервативный революционер, а у них поменялась прошивка. Это как приходишь помаду выбирать — знаешь точно, какая тебе нужна, а ее сняли с производства и заменили другой, и тебе нужно потратить время, чтобы найти новую. Хотя иногда обновления совпадают с каким-то твоим внутренним настроем, и тогда они в радость.

Вот я, например, все время хожу в черном, но при этом очень люблю белое. Редко ношу белую одежду только потому, что она быстро пачкается, надо сдавать в химчистку, а там обязательно что-то случится. При этом иногда хочется купить что-то ярко-желтое, зеленое, синее, красное, умом понимаю, что никогда такую одежду не надену, но хочется же!

А от брендов вы зависите?

Я, конечно, люблю хорошую одежду, но, как показывает практика, она есть у разных марок. В Париже лет пятнадцать мы жили на Madelene. Вокруг Chanel, Lanvin, Prada, Armani и так далее. В какой-то момент там же открылась Zara и обнаружилось, что лечить депрессию, а чаще всего оказываешься в магазине именно во время депрессии, лучше и менее «кусаче» для бюджета в Zara.

В моем гардеробе Zara чудесно уживается с другими брендами. Жарким летом на презентацию Dior на Красной площади я прибежала с работы в юбке Uniqlo и майке от Yamamoto, купленной лет пятнадцать назад. Хозяева презентации осыпали меня комплиментами и пытались узнать, какого года на мне коллекция. Год я была лицом бренда в России. Никто не мог представить, что я могу прийти в Uniqlo.

Неважно, сколько стоит вещь и какой бренд за ней стоит, важно, чтобы она была твоя. Ведь вещи служат нам, а не мы им. В какой-то момент человек совпадает сам с собой. Одежда — один из важных факторов самоидентификации. Совпадая сам с собой, обретаешь свободу выбора.

Вот в искусстве большинство коллекционеров-неофитов пытаются купить произведения художников-брендов, настоящий коллекционер ищет, полагаясь на собственную интуицию. Великий Щукин первым покупал работы молодых и в то время никому не известных французских художников. На работы молодых обычно смотрят с опаской, ждут, когда они станут мастерами, а потом рынок гоняется за их ранними работами, они-то как раз и оказываются самыми дорогими. Доверие к своей интуиции важно и в жизни, и в искусстве. Интуиция позволяет чувствовать движение времени. Календарно мы все в одном хронотопе, но кто-то проваливается и застревает в прошлом, кто-то живет в настоящем, гении же всегда время опережают.

Для вас, кстати, время — это враг или все-таки союзник?

Если говорить о времени физическом, то у меня с ним ужасные отношения. Я все время и везде опаздываю. Испытываю угрызения совести и дикий стресс. Настоящим я точно не живу, потому что куча дел и планов заставляют постоянно спешить. Прошлое мне интересно, так как это проекционное поле для будущего. Мне близко высказывание Родченко: «И в жизни мы, человечество, есть опыты для будущего». Перед этим будущим у меня гиперответственность. Цветаева говорила: «Думать можно за чисткой рыбы, а для переживания нужно время». Без переживания плохо думается, поэтому времени на переживания хотелось бы побольше.

Ну а что же с любовью, которая, как вы много раз говорили в интервью, — главная движущая сила?

Любовь — это то, что ты всегда ищешь, просишь у Господа. Я до сих пор не знаю, что важнее: чтобы ты влюбился или чтобы тебя полюбили, взаимность бывает редко. В 1991 году я встретила своего второго мужа Оливье Морана. За двадцать три года совместной жизни он дал мне столько любви и нежности, что сейчас, когда его уже два года нет на свете, я молю Бога только о том, чтобы этот резервуар любви во мне, им заполненный, не иссяк. Недолюбленные люди опасны для себя и еще больше для окружающих. В своем завещании Оливье назначил мне встречу через сто лет на планете Маленького принца. А сегодня ночью я как раз пересматривала гениальный мультфильм «Маленький принц» Марка Осборна. Кино — это единственное место, где я плачу, смеюсь, просто по-настоящему живу.

Похожие статьи

ЧИТАЙТЕ ТАКЖЕ