«Русская Твигги» — как Галя Миловская на Красной площади снималась
Мода

«Русская Твигги»: как Галя Миловская на Красной площади снималась

Галя Миловская, одна из известнейших советских манекенщиц, рассказала нам, как ее снимали для американского Vogue, о дружбе с Эйлин Форд и почему она решила эмигрировать во Францию.
Reading time 1 minutes

Галя Миловская-Дессертин (она просит себя называть именно так — Галей) начинает телефонный разговор с бодрого oui. Говорит она звонким, поставленным голосом с едва различимым французским акцентом.  С семидесятых живет в Париже. Давно — и счастливо — замужем за банкиром Жан-Полем Дессертином, есть взрослая дочь Анна, этнолог и антрополог. Расспрашивать Миловскую о ее модельном прошлом, делая на этом самом «прошлом» акцент, сразу становится как-то… неловко.

У одной из самых известных манекенщиц СССР последние лет тридцать весьма успешно складывается кинокарьера. Галя и снимает кино (к примеру, документальный фильм «Это безумие русских» о советских художниках-эмигрантах, отмеченный на Венецианском фестивале), и продюсирует (началось все с русско-французского проекта в далеко не жирные перестроечные годы). Тем не менее судьба Миловской как модели — история интереснейшая, из тех, которые могут объяснить многое.

 

Во-первых, расстановку сил в совсем юной тогда советской модной индустрии. Во-вторых, то, как тяжело складывались у этой самой индустрии отношения с властью в свинцовые годы застоя. А в‑третьих — как смотрели на это в щелку «железного занавеса» редакторы глянца, фотографы с мировым именем и модельные агентства уровня Ford.

Галя, студентка Театрального училища им. Щукина, начала подрабатывать моделью в ВИАЛЕГПРОМе (сохраним пока в тайне расшифровку аббревиатуры) в 1967 году. К тому времени мода в СССР уже в некоторой степени успела «сложиться» — и о ней отлично знали на Западе. Вячеслава Зайцева хвалили Пьер Карден и Марк Боан, а газета WWD даже окрестила «королем моды», Регина Збарская числилась среди первых красавиц Дома моделей на Кузнецком Мосту, а за пределами одной шестой части суши звалась «русской Софи Лорен» и «самым красивым оружием Кремля», на Международный фестиваль моды в Москве слетались иностранные фотографы, словно на черную икру.

 

 

«На Кузнецком Мосту была группа моделей, которые считались «выездными», на совершенно особом положении, — рассказывает Галина. — Регина и еще пять-шесть, ну максимум восемь человек. С  Региной мы вместе снимались довольно много, хотя совсем не были похожи. Она была значительно крупнее меня. Но почему-то в пару ставили именно нас двоих: было много совместных съемок для зарубежных журналов в 68–69-м. У Дома моделей была труднее жизнь: ежедневные показы, по нескольку раз в день, для широкой публики. Как тогда говорили, ходили «на языке»: слово «подиум» еще не прижилось. В Доме сидели с утра до вечера, все время одевались, переодевались, меняли макияж — совсем другой ритм, чем в ВИАЛЕГПРОМе, где делали одну коллекцию в год. Я думаю, что и атмосфера на Кузнецком была совершенно другая. Там было все — может, и зависть... тоже. 

У нас же в ВИАЛЕГПРОМе отдел был более… свободный, экспериментальный. Каждый был на своем месте. С манекенщицей Тамарой Владимирцевой мы дружили, например. Мы были одного размера, назывался он тогда 42. Никого из нас не пускали за рубеж, мы считались «невыездными». Хотя Владимирцеву однажды пригласил в Париж Луи Феро. Ее отправили на десять дней — естественно, не одну, в сопровождении искусствоведа Иры Андреевой. Помню, когда Владимирцева вернулась, мы все ее просили: "Расскажи про Париж"».

ВИАЛЕГПРОМ, Всесоюзный институт ассортимента изделий легкой промышленности и культуры одежды, стал для советских модельеров своего рода творческой лабораторией. Там занимались тем, что в Союзе звалось «направление моды» — проще говоря, задавали тренды, на которые равнялись все, за исключением Дома моделей.

 

 

«Наше подразделение, — рассказывает Галя, — называлось отделом перспективы моды, и художники, такие, как Ира Крутикова, там именно что творили. ВИАЛЕГПРОМ не выезжал за рубеж, но мы ездили с коллекцией по Союзу, показывали "направление моды" на различных важных совещаниях. До нас доходили иностранные журналы — бывало, что присылали Vogue, но L’Officiel — гораздо чаще. Дизайнеры, которые работали в ВИАЛЕГПРОМе, следили за тем, что делал Ив Сен-Лоран, Christian Dior, — их это очень интересовало». Модели, вопреки нашим представлениям, зарабатывали не так-то много. «Меня действительно снимали часто, — говорит Галя, — и это было очень выгодно: за каждый день доплачивали по пять рублей. Мы получали 76 рублей в месяц. Это считалось совсем небольшими деньгами. Сами посудите: если инженер получал 110 рублей, то у нас была зарплата среднего рабочего. А когда вы снимались хотя бы раз в неделю, это значило дополнительные рублей тридцать».

Однако самый неожиданный оборот история Гали приняла в 1969 году: тогда Миловская стала первой из советских моделей, кто появился на страницах Vogue. Фотосессия, сделанная Арно де Роне, вызвала в СССР, мягко скажем, неоднозначную реакцию — несмотря на то, что была полностью согласована с правительственными органами. «Это на самом деле была совершенно официальная съемка, — объясняет Галя. — Наша первая встреча с де Роне произошла, кажется, в марте того года — он приехал в Россию. Он был весь такой… знаете, элегантный, рафинированный, просто денди — надо сказать, с оттенком хиппи. Арно был ужасно мил, внимателен. В тот раз съемка не получилась. Дело в том, что американский Vogue хотел сфотографировать меня в моделях американских дизайнеров. Контейнер c коллекцией задержали на таможне. 

Решить эту проблему Арно был не в силах. "Но теперь, после знакомства с вами, я совершенно точно знаю, что добьюсь необходимых разрешений и обязательно приеду снова". Он сдержал свое слово, в мае был в Москве. Меня на неделю освободили. С утра на съемку за мной подъезжала черная "Волга". Нас с Арно де Роне сопровождали сотрудник АПН, который и переводил, шофер и временами даже милиционер — его приставили в качестве охраны. В день снимали по две модели, в безлюдных местах — например на Ленгорах, у Университета, в Сокольниках. Думаю, это было сделано и для того, чтобы вокруг нас не собиралась толпа. 

Арно де Роне через переводчика сказал мне, что друг его семьи, посол, добился разрешений на съемку в Кремле — на правительственном уровне, через Косыгина. Представьте себе, черная "Волга" въезжает в Кремль… Мы сделали даже кадры с жезлом Екатерины Второй».

Снимок, так возмутивший советскую власть, был, впрочем, не из самого Кремля: Галя сидит на брусчатке спиной к Кремлевской стене в модных брюках клеш. «Позже все называли это фотографией на Красной площади. Хотя снимали мы на самом деле вовсе не там, а ближе к реке, к набережной. Я не могла видеть, что у меня за спиной. Честно говоря, я никогда не думала, что этот снимок будет иметь такие… политические последствия. Причем все произошло не сразу, а фото я даже не видела. Понимаете, пока вышел Vogue, пока он до нас дошел, пока дошло до министра — кто-то сказал чиновникам, а они показали ему… Руководитель Минлегпрома был просто в ярости. Однажды, когда я стояла на примерке, вбежала директор со словами: "Миловскую срочно к министру". Все обалдели. На встречу меня нарядили как школьницу-переростка: платье ниже колен, косички… я сама себя в таком виде не узнала бы. Наша директор защищала меня изо всех сил — говорила,  мол, Миловская маленькая, не понимает. Тем не менее мне запретили съемки с иностранными фотографами — негласно». 

Хотя уже в то время Миловской пришло не одно письмо от Эйлин Форд — основательницы агентства Ford Models. «Она, можно сказать, меня добивалась. Звонила без конца, присылала открытки и приглашения. Бывало, даже с подписью Ричарда Никсона, тогдашнего президента США. Но когда я принесла письмо с этим именем в ВИАЛЕГПРОМ, мне сказали: это просто смешно. Естественно, никуда меня не выпустили. А потом появилась обложка итальянского журнала L’Espresso».

Обложка, о которой говорит Галя, отчасти стала причиной, по которой Миловская покинула СССР. В кадре Галя смотрит зрителю прямо в глаза. Ее лицо разрисовано цветами. «Это был второй раз, когда я работала с Кайо Марио Гарруба, тоже фотографом с мировым именем. Он спросил, есть ли у меня знакомый художник, который мог бы что-то нарисовать на лице. Это было в моде: эпоха хиппи как-никак. Верушка, одна из знаменитейших манекенщиц того времени, например, сделала массу фото с великим Рубартелли: на ее лице нарисованы разные картины. Мы общались с Анатолием Брусиловским, у него была открытая мастерская — туда приходили художники, писатели, поэты, переводчики и даже дипломаты. Он с радостью согласился. Жена его приготовила огромную баранью ногу, поставили на стол импортные напитки, включили музыку — танцевал с женой поэт-песенник Нолик Олев,  как тогда говорили, они "рвали рок". 

 

 

Я завернулась в несколько метров белого батиста, будто в древнеримский хитон. Брусиловский изобразил на моем лице зеленые стебли, листочки, цветочки. Витя Щапов нарисовал на мне одну из башен Кремля, с петухом. И потом уже, много месяцев спустя, я увидела эту работу, этот "боди-арт" с цветочками в L’Espresso. Но если бы была только одна эта фотография, думаю, ничего особенного бы не случилось. Внизу была подпись: "Печатаем эксклюзивно запрещенную поэму Александра Твардовского «На прахе Сталина»". Анонс — прямо по моей груди. И мои снимки иллюстрируют текст о Твардовском и саму поэму. Так снимки из акции художественной превратились в политическую».

«После этого мне запретили все. В то время, в середине 70-х, была возможность уехать из страны — но безвозвратно. Я вдруг почувствовала, что будущего в Союзе у меня нет. Понимаете, никакого просвета. Решение уехать продиктовал внутренний голос. Я, никому не сообщая истинной причины, ушла из ВИАЛЕГПРОМа. Пять месяцев, пока ждала визу, провела с мамой: мы с ней сутками разговаривали, и мама меня благословила. Расставаться было невероятно тяжело. И вот здесь, кстати, мне помогла Эйлин Форд — звонила, поддерживала, говорила: "Я вас жду, я за вами приеду". Это успокаивало маму — потому что в общем-то я ехала в никуда. Но Эйлин… давала ощущение, что действительно будет продолжение».

 

После эмиграции Галя встретилась с Эйлин Форд на Капри, получила эксклюзивный контракт с британским Vogue на год, переехала работать в Париж, отучилась в Сорбонне и стала снимать кино — чтобы рассказать, что случилось с Галей Миловской за пределами СССР, небольшого заключительного слова не хватит. Это уже, как говорится, совсем другая история.

Похожие статьи

ЧИТАЙТЕ ТАКЖЕ