Культура

У художников будут бесконечные возможности для самовыражения

Но digital не вытеснит материальные формы
Reading time 2 minutes
Nikita Shokhov. From the series Scan

Медиа художник и фильммейкер Никита Шохов с одинаковой продуктивностью работает в России и в США. Никита учился в Калифорнийском институте искусств (Лос-Анджелес) и Школе Родченко (Москва). Основные темы которые художник поднимает в своем творчестве актуальны для любого типа искусства: это темы тела и разума, науки и религии, сексуальности и политики. 

Кроме того, Никита Шохов- призер World Press Photo и публиковался в таких авторитетных изданиях как The New York Times, The Guardian, Le Monde, Harper's Bazaar Art. 

В прошлом месяце художник открыл экспериментальную выставку «Клаксон» в одной из московских галерей современного искусства, которая как и все арт проекты и выставки, к сожалению,  вынуждена была закрыться досрочно. 

L’OFFICIEL RUSSIA связался с художником Никитой Шоховым, который в данный момент находится в США, чтобы задать ему самые актуальные на данный момент вопросы: уйдет ли искусство окончательно в диджитал, может ли российский художник добиться успеха в США и, конечно, в чем смысл искусства, особенно сейчас. 

Расскажи про свой VR проект “Клаксон”, который в прошлом месяце открылся в ЦСИ Винзавод. Надеюсь, у зрителей еще будет возможность посмотреть выставку.

Klaxon - это VR 360 фильм. В московской галерее 11.12 мы показывали промежуточную короткую версию, чтобы протестировать восприятие на российском зрителе. А также новый вариант моей инсталляции, созданной в дополнение к фильму. В этот раз мы пробуем совместить VR с видео проекцией, посмотреть, как они работают вместе. Это дальнейшее развитие формы инсталляции после первого показа в России в рамках конкурса Nova Art 2019 (  Галерея современного искусства Anna Nova, куратор Ольга Шишко), и следующего в рамках  Cyberfest 2019 (Cyland, куратор Виктория Илюшкина)

Klaxon - это наше название для лаборатории понимания Другого. Проблема Другого универсальна. Мы - это белые иностранцы, приехавшие в США, Другой - это афро-американец. Делая этот проект, мы делаем жест, хотим продемонстрировать попытку понимания Другого. Зритель надевает хедсет (беспроводная гарнитура-прим.ред) и попадает в мир воспоминаний и мыслей афро-американской женщины, проходит через несколько ее жизненных этапов. Все это для того, чтобы передать идею, что черные люди, находясь в окружении белого общества были вынуждены воспринимать себя двояко: одновременно самих себя и то, как воспринимает их белый человек. Именно такое двойное сознание мешает мыслить свободно и воспринимать себя самодостаточно. И это угнетало их общество. Благодаря собственным ментальным усилиям длиной в жизнь героиня фильма наконец приходит к избавлению от двойного сознания. Подобная история применима к любым меньшинствам в любых группах. Также в нашем фильме есть линия того, как эта женщина вынуждена воспринимать себя еще и с точки зрения мужчины. Здесь мы подходим к вопросу интерсекциональности (intersectionality - уникальное изобретение американского черного феминизма, которое критикует классический феминизм за его слепоту к вопросам расы, гендерной идентичности и т.д.). По-моему, это понятие фундаментально встраивается в цепочку борьбы: Марксизм - Феминизм - Интерсекциональность.

 

Насколько я знаю, ты начинал как фотограф, создавая проекты на грани вымышленного и документального. В какой момент произошел переход в digital арт? Продолжаешь ли ты работать с более традиционными техниками?

Я бы сказал, что по-настоящему я стал приближаться к “digital art” лишь пару месяцев назад, когда я оказался в Virginia Tech (Политехнический Университет штата Виргиния, США). Все что я делал прежде вполне может называться “видео”. Так что я обозначу процесс перехода от фотографии к видео и затем постепенно в digital art.

Я стал заниматься фотографией, когда учился на юриста в Екатеринбурге, затем было кино. После, уже в Москве, в мастерской Игоря Мухина, естественно, я занимался исключительно фотографией, и в основном пленочной. По-моему, только пленочная фотография и есть поистине неподвижное изображение. Потому что в основе большинства цифровых камер, фото или видео, лежит rolling shutter, который уже по природе своей есть движение, хотя мы движения и не замечаем. Кажется, именно по этой причине, я неосознанно чувствовал, что если фотография не пленочная, а цифровая, то это уже по-умолчанию “видео”. Оставив пленочную фотографию, я оставил неподвижное изображение, и вернулся назад к движущемуся. Последним опытом, после которого я уже совершенно решил “покончить” с фотографией, была премьера фильма “Трудно быть богом” Германа в 2013 году. Для меня это было откровение движения, это кино не требовало от меня следить за словесным нарративом, и я просто созерцал движение и этот визуальный мир, я несколько дней не мог прийти в себя. Лишь с третьего или четвертого просмотра я смог последовать за нарративом.

Сразу после Школы Родченко я начал проект SCAN. Я использовал сканер, суть которого - моторизованный сенсор, который медленно сканирует, проходя все поле кадра в течение 40 секунд - это точно как rolling shutter в замедленном действии. Хотя результат здесь - это все еще неподвижная фотография, для меня это стал переходный проект между фото и видео. 

В 2015 году, под вдохновением от творчества Алексея Германа и  Владимира Сорокина,а также идей квантовой физики, мы с соавторами в только-что-российском Крыму сняли видео “Лед” для многоканальной инсталляции. Это был мой первый сознательный видео опыт. Саму инсталляцию мы сделали год спустя, когда я был в резиденции The Watermill Summer Program в Нью-Йорке. Инсталляция получилась “иммерсивная” естественным образом: зрители шли по лесной дорожке, среди кустов черники слева и справа их окружали экраны с карнавально-бахтинскими сценами крымских нудистов.

Прибыв в США в конце 2015 я и моя команда приступили к разработке нового американского видео проекта. В связи с задачей понять Другого, он уже изначально задумывался как иммерсивная видео инсталляция - четыре экрана, которые окружают зрителя со всех сторон. У нас был R&D период в Indiana University, мы одновременно отрабатывали иммерсивность видеосъемки и создавали собственно нарративный сценарий. В связи со сложностью и иммерсивной съемки, и сценарной концепции, в один момент оба направления рухнули, мы потеряли всю нашу международную команду и от сценария ничего не осталось. В этот момент мы были в Сан-Хосе, сердце Силиконовой долины, так что сразу после краха я уехал на пару недель в буддистский монастырь City of Ten Thousand Buddhas на севере Калифорнии, медитировал и стал вегетарианцем. В этом монастыре помимо буддистских сутр нам преподавали феминизм Люс Иригарей и феноменологию Хайдеггера как диалог востока и запада. 

В монастыре я встретил драматурга J. William Howe из Пенсильвании, у которого была наготове свежая пьеса “The Klaxon” об абстрактной женщине и ее ментальном мире. Эта пьеса сразу срезонировала с моими идеями своей поэтической глубиной исследования сознания, многослойному языку и сюжету. В эти же дни я снимал гей-свадьбу юриста из Intel, на которой обсуждали VR. В тот 2017 год в Силиконовой долине был пик тренда VR (также как сейчас в 2020 году тренд это AI). 

В один момент пьеса The Klaxon и VR медиум идеальным образом соединились. С точки зрения техники презентации это было то же самое, что иммерсивная инсталляция, только зритель надевает ее на голову, и тем самым в качестве бонуса мы задействуем вестибулярный аппарат зрителя. Концептуально VR медиум был оправдан возможностью проникнуть в сознание этой женщины, чтобы ее понять; зритель как бы одевает сознание Другого на собственную голову и это дает ему возможность встать на место этого Другого. После Калифорнии, мы с драматургом в Пенсильвании переработали его пьесу под сценарий для 360 VR фильма, соединив его послание о женском с моим посланием о расовом. И следующие три года мы занимались съемками: в Indiana University, в Нью-Йорке, в CalArts и во Флориде. Поэтому, можно сказать, что путь от видео к digital art был связан с конкретным проектом.

Оказавшись в Калифорнийском Университете Искусств (CalArts) я более углубился в 360 VR, где я участвовал в создании VR театральной постановки “The Last Dodo”. Инновация здесь была в перетекании пред-записанного VR перформанса в живой театр с теми же, но реальными исполнителями. Эта постановка о колонизации человеком природы: зритель как бы участвует в перформансе находясь на месте знаменитой птицы, которую истребляет человек и его крысы.

Ты учился в Москве и в Лос Анджелесе. Насколько сильно отличается подход к обучению современному искусству в США? Какой опыт обучения был более полезен для тебя?

Сейчас учусь в Политехническом Университете Виргинии (Verginia Tech), и это совсем другая парадигма. Говоря про Москву и Лос Анджелес, нужно иметь ввиду конкретные две арт школы: Школа Родченко и CalArts. Они и очень похожие, и очень разные. 

Эти школы фундаментально отличаются от соответствующего им культурного окружения своим авангардным и панковским подходом, в том смысле что внутри царит дух свободы и непосредственности, там редко оказываются случайные люди, в основном это люди которые стремятся трансформировать культуру и посвятить свою жизнь искусству, и еще там собраны великие преподаватели-художники. Школа Родченко и другие авангардные арт школы в Москве были основаны в противопоставление государственным арт программам в ВУЗах, которые продолжают функционировать по советской инерции. Я в этом уверен из своей практики - я три раза поступал во ВГИК, пока Игорь Мухин не взял меня в Школу Родченко. 

CalArts тоже изначально задумывался в 60-е как интеллектуальная марксистско-феминистская альтернатива основным арт школам в Лос Анджелесе, выпускники которых были ориентированы для индустрии массового развлечения - это прежде всего гиганты USC, AFI и UCLA. Чтобы максимально способствовать творческой коллаборации разных художников, все пять департаментов CalArts находятся бок-о-бок в одном большом здании, что уже нонсенс для всех остальных американских университетов. Так что любой студент может пользоваться ресурсами всех пяти департаментов: Art, Critical Studies, Dance, Film/Video, Theater. Изначально студенты платили, сколько могли, но теперь CalArts находится в глубоком кризисе, пытаясь найти баланс между капитализмом и сохранить свой эталонный интеллектуальный фундамент. Студенты совершенно свободно могут и сейчас ходить полностью обнаженными по школе, тестируя например Queer-ориентированное мышление окружающих или самовыражаясь. Но когда богатые родители выплачивают за обучение $50.000 в год, становится все сложнее мыслить по-марксистски: оплата повышается ежегодно на $3.000, и все меньше настоящих художников могут себе это позволить. Те, у кого нет богатых родителей, берут кредит, сознавая, что будут выплачивать его до 60 лет (в большинстве случаев это стоит того, если только банк дает кредит). В сравнении с этим, до сих пор бесплатная Школа Родченко - это чудо. Нужно удержать это любой ценой. Школа Родченко умрет, если станет платной. Я, например, никогда бы не смог учиться там, если бы обучение сколько-то стоило. В конечном итоге, истинная ценность авангардной арт школы - это уникальные преподаватели, и вопрос лишь в том, какой ценой ты получаешь к ним доступ.

Если говорить про медиум, то Школа Родченко дала мне все, что касается фотографии, и CalArts дал все, что касается движущегося изображения. Я не буду сравнивать технологическую базу двух школ, все-таки CalArts находится в центре мировой киноиндустрии, и там практически есть любое новейшее или уникальное древнее оборудование, и первоклассная инфраструктура, работающая с высочайшей дисциплиной, и 24/7 доступ ко всем студиям.

Приведу пару примеров. Там есть много анимационных stop motion машин, но одна из них самая большая, на ней снимался сериал Star Trek в начале 90-х, так вот этот гигантский робот весом в несколько тонн настолько уникален, что есть студенты, экспериментальные аниматоры, которые поступают именно ради этой студии. Мне удалось выбить 1 съемочный день на этой машине, и мы сняли 9-минутный VR перформанс для Klaxon. Другой пример, там есть целый кинозал с полноразмерным экраном и театральной акустикой - только для финального сведения многоканального звука. Все другие студии также по-своему уникальны. Ничего подобного в Москве не может присниться, но не в этом конечная суть искусства.

Если говорить про процесс обучения, то этика кардинально отличается. Когда я учился в Школе Родченко, преподаватели могли себе позволить эмоционально спорить на студенческих показах, ссориться, повышать голос. Половина моей группы бросили Школу, отчасти потому что не выдержали критики своих работ, и это нормальный отбор. Ничего подобного невозможно себе представить в CalArts, диаметральные мнения должны восприниматься с уважением, и от этого порой скучно, мне часто не хватало этого московского драйва и физической борьбы за идеи. По-началу может казаться, что это обман, когда студенту прямо не говорят, что работа полное дерьмо, иди переделывай. Они пытаются выявить положительные стороны даже плохой работы и не забыть похвалить. Это другой подход, и в конечном итоге он, возможно, продуктивнее. В Школе Родченко учитель является инициатором творческой активности студента, и студент ожидает наставлений, потом выполняет, иногда против своих желаний. В CalArts ровно наоборот, учитель никогда не делает первый шаг, он ждет инициативы студента, он будет ждать вечно и ничего не спросит, пока студент сам не принесет работу и не попросит критику. Поэтому художник  вынужден иметь жесткую дисциплину над собственной арт практикой, или, в противном случае, лучше не заниматься искусством.

Какой совет ты можешь дать молодым художникам, которые думают учиться и делать в карьеру в США? Насколько это имеет смысл для художника из России, учитывая огромное количество приезжающих в Америку художников. 

Это лишь зависит от целей конкретного человека. Я считаю, это подходит только для тех, у кого есть острые глобальные амбиции и четкие цели, что именно делать в Америке. Например, учится у конкретного преподаватель в определенной арт программе, или создать проект, или работать с американской галереей. С одной стороны, хочется сказать, что тем, у кого острые глобальные амбиции, абсолютно имеет смысл как минимум учиться в США или пройти практику в арт резиденции. Американская арт система, рынок и развитая инфраструктура в искусстве пока что находятся на глобальной вершине и не получится избежать США, имея такую цель, поэтому чем раньше начать, тем лучше. А с другой стороны, мне порой кажется, что Америка - это далекая деревня, которая по глубине не может сравниться с истинной Европейской культурой. В общем, если нет абсолютной уверенности, что вам без Америки никак не обойтись, то я не вижу смысла тратить время и слезы.

Тем, у кого нет капитала, наверное и так известно, что у Госдепартамента есть образовательная программа Fulbright. Многие из моих друзей, кто учился здесь, прошли через эту программу. Также некоторые университеты дают стипендии иностранным студентам. Вероятно, это будут не самые топовые программы и, скорее всего, дешевые государственные институты, но в целом возможностей достаточно и нет непреодолимых преград для старта американского/глобального пути.

Вытеснит ли медиа и digital искусство более традиционные формы? Или это, скорее, как еще одна возможность самовыражения для художника? 

До тех пор, пока человек остается материальной субстанцией, digital не вытеснит материальные формы. Вопрос лишь в том, сколько времени человеку осталось находится в теле, и это зависит от нас самих. Думаю, что будут переходные формы, где не так очевидна разница между материальностью и не-материальностью. В конце концов, материальность вещи для индивида определяется электрическими импульсами в его мозге. Мозг воспринимает одинаково нейронные импульсы и от физического веса предмета в руке, и в случае искусственной стимуляции тех же нейронов без участия реального предмета. Здесь у художников будут бесконечные возможности для самовыражения. Главное, чтобы они осознавали свою ответственность за коллапс цивилизации, позволяя виртуальным технологиям полностью заменить физическую реальность. Мерой интеллектуальности человека, вероятно, будет количество времени, которое он проводит в физической реальности.

Я выступаю за материальность искусства, тем самым утверждая человека в его теле. Вы спросите, как же так, ты делаешь XR? Но XR для меня - это скорее театральная форма: зритель должен заставить себя выйти из самоизоляции, зайти в мою инсталляцию, столкнуться с другими зрителями, и только потом надеть хедсет. В этом много традиционной материальности, включая физическое соучастие зрителей. Совсем другое дело - это XR experience из облачного сервиса, не выходя из дома, как в фильме «Первому игроку приготовиться». Я считаю, это мертвый опыт, выгодный лишь для владельцев этих облачных магазинов. На моем опыте, производители хедсетов финансируют тех VR фильммейкеров / game-девелоперов, кто поставляет им контент для их виртуальных магазинов, и они не стыдясь открытым текстом говорят: мы не поддерживаем site-specific VR произведения (то есть искусство их не интересует). Возможно, облако - это хороший способ стримить VR-документацию выставки, но я бы не советовал облако, как целевое место показа самого произведения. Понятно, что сейчас во время пандемии у нас нет выбора и выставка в интернете - это вынужденная временная мера, но вирус рано или поздно уйдет.

Как ты считаешь, что произойдет с искусством после всемирного карантина? 

Я могу предположить, что произойдут серьезные изменения в культуре, методах коммуникации и власти. Сейчас, мне кажется, близок такой момент, когда люди готовы бездумно разменять свою интеллектуальную независимость на физическое здоровье. Как всегда это было во время пандемий, государственная власть едва ли может повлиять сама по себе на вирус, пока он сам не успокоится. Но цифровые технологии впервые в истории предложили всему человечеству полную замену физической реальности. По сути, в один час мы отдали всю власть технологическим корпорациям. Наше счастье, что эта власть пока в руках Силиконовой Долины, а не авторитарного правительства. Ситуация с вирусом, кажется, под контролем, но если что-нибудь пойдет не так, большинство населения планеты подпишется, например, на вживление датчика под кожу, чтобы облачный сервис ежесекундно отслеживал состояние здоровья каждого индивида и вовремя принимал меры. Пандемия закончится, но этот подписанный “договор” уже не отменить, и датчики будут использованы для других, не медицинских целей. Вот что действительно вызывает ужас, но не вирус сам по себе. Нужно оставаться чутким к такого рода предложениям со стороны технологии и оценивать их с перспективы далекого будущего. Обычно в кризисной ситуации, медленные логические структуры мозга склонны передавать контроль быстрым эмоциональным структурам, которые не занимаются категориями будущего. 

Расскажи про свои дальнейшие планы. Какие проекты ждать, когда все выйдут из самоизоляции?

Буквально до карантина мы успели закончить последнюю стадию съемок Klaxon, так что нам очень повезло: сейчас работа с актерами и командой была бы немыслима. Теперь мы на стадии пост-продакшена. 

Дело обстояло так. С начала марта мы с моей командой были в Нью-Йорке, спокойно работая над финальным монтажом фильма. Планировали провернуть монтаж 60-минутного фильма за одну неделю моих весенних каникул в Virginia Tech. Спустя неделю стало ясно, что монтаж затягивается, и в это же время в считанные дни по всей стране произошел полный коллапс социальной инфраструктуры из-за вируса. Моя школа перешла в онлайн, и это позволило нам спокойно продолжить монтаж, параллельно наблюдая за ежедневным удвоением смертей в Нью-Йорке. Такой момент в творческой практике будет невозможно забыть. После трех недель монтажа мы взяли машину уехать обратно в Virginia Tech. Мы выезжали из безлюдно-апокалиптического Нью-Йорка среди множества других машин, а в обратном направлении дорога была пустая. Надеюсь, что когда фильм будет готов, изоляция закончится -  показать зрителю, наконец, полную версию.

Видео документацию выставки «Клаксон» можно  посмотреть по ссылке

https://youtu.be/sFr6q5GQXTs

 

Похожие статьи

ЧИТАЙТЕ ТАКЖЕ