Чтение

Людмила Петрушевская: «Я писала о судьбе советской женщины»

Интервью Петрушевская не давала двадцать пять лет и до сих пор дает крайне неохотно — но когда соглашается, выходит довольно-таки захватывающе. Незадолго до юбилея Людмилы Стефановны директор отдела культуры L'Officiel Ирина Щербакова поговорила с Петрушевской о том, возможна ли в 2018 году литературная цензура, что на самом деле стало с русским языком в эпоху соцсетей и почему жизнь женщины в тридцать лет мало чем отличается от жизни в восемьдесят.
Reading time 1 minutes

Слова «живой классик» — это, конечно, клише, но к Людмиле Петрушевской они подходят как нельзя лучше. Начнем с того, что рассказы Петрушевской — например, «Гигиена» — изучают на литературе старшеклассники (и да, вопросы в ЕГЭ по ним тоже есть). Закончим тем, что именно книга Петрушевской о поросенке Петре породила добрую четверть мемов русскоязычного интернета.

 

В семидесятые и восьмидесятые тексты Людмилы Петрушевской запрещали печатать. Незадолго до августовского путча ее чуть не посадили в тюрьму за оскорбление президента (тогда еще Михаила Горбачева). В девяностые на спектаклях по ее пьесам собиралось, откровенно говоря, пол-Москвы. В конце нулевых Петрушевская стала петь — а журналистам охотно рассказывала, что мечтала о сцене с тех пор, как в шестидесятые вылетела из студенческого театра за пропущенный спектакль.

 

В этом месяце к юбилею Людмилы Петрушевской вышло сразу четыре театральных проекта. Тут и кабаре «Бродячие песни» в Театре наций — Петрушевская его играет и поет уже лет десять. И спектакль «Йелэна» в театре «Практика» с актрисой «Мастерской Брусникина» (а еще женой рэпера Хаски) Алиной Насибуллиной. И перформансы «Анданте» и «Черное пальто» в Центре им. Мейрхольда, поставленные сыном Людмилы Петрушевской, одним из главных российских современных художников Федором Павловым-Андреевичем.

Довольно большой отрезок жизни вам пришлось провести в статусе «запрещенного» автора — а в 1991 году вас чуть не посадили в тюрьму за оскорбление Горбачева. Как вы считаете, возможна ли цензура в наше время — или любые попытки ее ввести уже будут бесполезны? 
Сейчас цензура ушла в инстинкт самосохранения, если речь о ТВ и прессе. И недаром в верхах заговорили о закрытии фейсбука и так далее. Тоже инстинкт самосохранения властей. Пишут какие-то нищеброды бесконтрольно, издеваются над вышестоящими, да кто им дал право?! То есть убитая цензура стучит в сердца вышестоящих, как пепел Клааса в сердце Уленшпигеля.

А что касается моих рассказов и пьес, то я была девушкой умной, рожденной в семье врагов народа (трое расстрелянных и один брошен на улице Горького под грузовик). Никакого диссидентства! Я писала, если выражаться языком средней школы, в стиле критического реализма.

Гоголь эпохи повестей Невского проспекта, «Страшной мести», Достоевский времен  «Бедных людей», Помяловский со своими «Очерками бурсы», Глеб Успенский с «Нравами Растеряевой улицы» — но все о судьбе советской женщины.

К вопросу о судьбе женщины, советской и не только. Быть женщиной в 1968 году и в 2018-м — что сложнее? И есть ли тут какая-то глобальная разница?
Быть женщиной в тридцать лет и в восемьдесят лет — для меня самой  — одинаково. Сейчас, перед концертом, я накрашусь как раньше, наряжусь, кофту-клеш, юбку в пол, выберу себе прекрасную шляпу, каблуки, перчатки-митенки, надену шемизетку на шею (унизанную аметистами от разобранных бус), а на пальцы натяну огромные кольца — и это как камуфляж, как паранджа. Не видно ни шеи, ни пальчиков моих изработанных, а ресницы у меня, как раньше, продлены тушью под самые брови, еще и добавлю искусственных, а глаза удлинены тенями... Да на сцене всегда ты не ты, а некий образ.

А если говорить не о возрасте, а о жизни в определенный период времени — как вы думаете, чувствовали ли женщины в 1968-м себя лучше или хуже, чем в 2018-м?
Я хочу сказать, что внешние обстоятельства, политика в частности (если ею не заниматься профессионально), не так определяют судьбы людей. Ко всему приспосабливаются. Как писал Саша Кушнер, мой друг: «А при Грозном жить не хочешь?». Все определяет судьба. В шестьдесят седьмом году у меня началась страшная полоса жизни, разбился мой муж, и семь лет он был не только парализован, но и нередко находился на грани жизни и смерти. И заболела психически мама. Ее уволили. И нам с мужем и сыном негде было жить. В шестьдесят седьмом же я написала свой первый рассказ «Такая девочка, совесть мира». Его запретили повсюду, но он ходил по рукам. Вот тут я и ощутила тяжесть давления идеологии. Я тогда надолго стала тем, что определялось в тридцатых как «враг народа». В девяносто первом году против меня было возбуждено уголовное дело, «оскорбление президента». По счастью, Горби был уволен. А то бы я получила какую-нибудь оч. большую западную премию... правда, девять лет назад я все-таки получила World Fantаsy Award, но не как борец с властью, а как писатель. Мировая премия фантастики, единственная для нас. Наши фантасты не нашли меня в своих списках, кстати.

Людмила Петрушевская в Париже, 1991

Вы как-то заметили, что «есть мужчины, которые говорят немножко по-бабьи, есть женщины, которые выражаются по-мужски». В чем проявляется это различие?
По-мужски и по-женски выходит один хрен, если выражаться матом. И сейчас этот унисекс-язык оч. распространен. Я драматург, но язык персонажей у меня зависит от их характера, от происхождения, от образования и, наконец, от степени дарования. Бывают скучные речи, бывают яркие, а в тяжелых ситуациях это шепот. Не мужские и не женские. Да я и не слежу за тем, как у меня вяжется это кружево.

Поговорим немного о благотворительности. Вы-то давно работаете с фондом «Росток», но в последние несколько лет благотворительность стала приобретать массовый характер: благотворительные светские вечеринки, огромное количество фондов, масштабные модные мероприятия вроде забега, который проводят «Обнаженные сердца». Как вы на все это смотрите?
Какую бы форму ни принимала благотворительность, это творение блага, то есть добра. Единственно что: разовые акции больше смахивают на саморекламу. Недаром же Сент-Экзюпери писал, что мы в ответе за тех, кого приручили. А то сделают ребенку операцию, и все. А ведь он после тяжелого, изнурительного послеоперационного периода так же нуждается в лекарствах, в еде, в одежде и в игрушках. Нельзя его покидать. А некоторые русские фонды дают деньги разово.

По вашим текстам поставили огромное количество спектаклей — причем и по пьесам, и по повестям, и по сказкам. Но текст и его постановка радикально отличаются. Бывают ли моменты, когда вы, к примеру, полностью не согласны с режиссером?
Да, бывает, что я недовольна спектаклями, и раза три их запрещала. Один в Риге у Шапиро, один виктюковский у Фокина, один в Германии. Грозилась запретить «Любовь» в составе спектакля «Надежды маленький оркестрик», так как там вырезали часть текста. Но Любимов наскоро вернул две страницы, и спектакль шел 35 лет, пока режиссер Сережа Арцибашев не потерял свой Театр на Покровке и не скончался. Он и «Уроки музыки» мои поставил, тоже на два десятка лет... И «Газбу» готовил к постановке. Сейчас начнутся репетиции этой одноактовки в «Школе современной пьесы» с Татьяной Васильевой, Дмитрий Брусникин режиссёр.

Легче ли ситуация или сложнее, когда ваш текст ставит сын?
Я всегда бываю сражена наповал постановками своего сына. С его семи  лет, когда он поставил «Золушку» на сцене клуба макаронной фабрики — поставил силами своего первого класса. Я написала Феде пьесу на восемь страниц, зал заполнила родня актеров... Но меня не так легко пошатнуть, бывают и серьезные переговоры. Правда, все его работы отличает неповторимая интонация.

В чем это выражается?
Интонация выражается в способе произношения текста. У Феди этот способ возник из детства, когда ребята передразнивали кого-то или просто говорили кривляясь. Кстати, этот способ самовыражения процветал во времена Пушкина, лицеисты, кадеты и молодые офицеры имели свои интонации в узком кругу. К примеру, «е» они могли произносить долго.

Что вас больше всего удивляет или пугает в поколении тех, кому сейчас пятнадцать — двадцать пять? Какими вы видите этих людей: конформны ли они или наоборот амбициозны, есть ли у них цель, что с ними не так, а что, наоборот, так?
Поколение пятнадцати–двадцатипятилетних меня ничуть не пугает. Это мои внуки. Уважаю их, боюсь за них. Старший знает уже два языка, младший пишет стихи верлибром, средний красавец в тумане своих пятнадцати лет, но занимается робототехникой, информатикой и музыкой.

Раз уж мы заговорили о том, что политика не определяет судьбы людей: на недавних митингах за честные выборы было особенно много тех, кому сейчас четырнадцать — двадцать лет. Как вы думаете, почему именно это поколение подростков смелее и радикальнее? Дело в них самих — или, может быть, в той ситуации, в которой мы все сейчас живем в России, настолько невозможно молчать, что протестуют даже школьники? 
Что касается участия молодежи в акциях протеста, то я, как мама, бабушка и прабабушка, не хотела бы видеть, как избивают моих детишек. Власти не понимают, что такими методами они воспитывают поколение, которое может смести с лица земли все, что эта власть культивирует. Растят себе врагов. Не дай нам Бог увидеть русский бунт. Так говорил великий Пушкин, который мчался на помощь друзьям-декабристам, но ему перебежал дорогу заяц. Спас нам главного человека России, который был не только суеверен, но и знал свое будущее, что его убьют.

Это Россия, господа.

Похожие статьи

ЧИТАЙТЕ ТАКЖЕ