Чтение

Эксклюзив: интервью Ксении Собчак с Миланой Кержаковой

Вся страна обсуждает кошмарный конфликт между Миланой (дочерью погибшего год назад сенатора Вадима Тюльпанова) и ее мужем, футболистом Александром Кержаковым. Подобные истории, увы, часто происходят в семьях знаменитых футболистов: Кержаков запрещает Милане видеться с их годовалым сыном Артемием. Об этом Милана сообщила в прямой трансляции в своем инстаграме на прошлой неделе — в том же эфире она призналась, что лечилась от наркозависимости, и с тех пор их семейная драма стала любимой темой таблоидов и ток-шоу.
Reading time 3 minutes

Но L’Officiel не занимается спекуляциями, поэтому я встретилась с Миланой и поговорила с ней лично. Во время интервью мне стало ее по-человечески очень жалко — видно, что она запуталась и ей нужна помощь. Милана сейчас находится в очень нестабильном состоянии. Например, это интервью должно было выйти в сентябрьском номере журнала L’Officiel, но она сорвала съемку — просто не пришла на нее. Без фотосессии опубликовать в журнале разговор мы не можем, поэтому мы публикуем его тут.

Ксения Собчак: Это, конечно, тяжелая ситуация, но ты, Милана, большая молодец, что сама решила из нее выйти. В России я больше не знаю примеров, чтобы кто-то сам честно признался в наркозависимости, не побоялся. Почему ты решила рассказать правду о своем заболевании, о том, что произошло после смерти отца?
Милана Кержакова:
Осознание того, что я должна рассказать о моей наркозависимости, пришло ко мне очень быстро. На меня постоянно оказывают влияние юристы, моя семья, все ведут какую-то игру, хотят друг с другом воевать. Все время, пока я находилась в клинике, мои юристы и мои родственники воевали с Сашей. И я не знала, что там происходит, какую политику они ведут, о чем говорят. Просто лечилась и ни о чем не думала. Когда я вышла, я поняла, что ситуация уже, конечно, пиковая, что очевидные доказательства против меня находятся в руках той стороны, и если бы Саша пошел в суд, у него были бы все основания для лишения меня родительских прав. Мы с ним встретились, он уверил, что он не хочет этого делать и считает, что я запуталась, что мне нужна помощь, но, кроме меня самой, никто мне помочь не сможет. 

Конечно, выступать с таким признанием было очень страшно, потому что было ощущение, будто я совершила какое-то криминальное действие, пошла против закона, против общественной морали. Не знала, как на это отреагирует общественность, что они про меня скажут. Я испортила отношения со своей мамой в пух и прах — больше мы с ней не разговариваем, не общаемся.

К. С.: А ты сейчас думаешь, что надо было признаваться? Твоя мама не говорит, что теперь это используют против тебя в суде, если он будет, потому что признание — это уже юридический факт, документ?
М. К.:
Именно это она и говорит.
 
К. С.: Почему ты ее не послушала?
М. К.:
Потому что из разговора с Сашей я поняла, что мое признание — одно из условий нашего мирового соглашения. Когда я вынесла эту историю в публичное пространство, я сделала это со злости: мне хотелось сделать больно, потому что мне не дали встретиться с ребенком, и вот на этих эмоциях я вышла в прямой эфир, где сказала, что Саша запрещает мне видеться с ребенком.
 
К. С.: А почему он не разрешил?
М. К.:
Потому что я не приехала к назначенному времени. Я перезвонила позже в тот же день и попросила увидеть ребенка, на что Саша потребовал документы, вдруг захотел поговорить с врачом, чтобы удостовериться, что я в адекватном состоянии. Я ему ответила, что с утра же этого не нужно было делать — откуда возникла такая необходимость сейчас? Видимо, на тот момент этот ход ему уже подсказали юристы. И это меня очень разозлило. Дальше все стало развиваться как снежный ком: мне позвонила Яна (Рудковская, давний друг Александра Кержакова, публично участвует в конфликте Кержаковых. — Прим. ред.), сказала, что я оклеветала Сашу и должна признать свою проблему ­— мол, всех можно обмануть, но себя не обманешь. И основной мотив разговора — что Саша не желает мне зла, а вокруг меня люди, которые, напротив, преследуют корыстные интересы.

К. С.: Ты была в этот момент в состоянии наркотического опьянения?
М. К.:
Нет, в абсолютно адекватном состоянии. И, соответственно, в этой ситуации я себя дополнительно накрутила, что мной опять манипулируют, мне снова не дают видеться с сыном, ничем это не аргументируя. Руководствуясь этими выводами, я и сделала это заявление. До сих пор не понимаю, почему меня в тот момент не пустили к ребенку.
 
К. С.: А как Саша объяснил тебе эту ситуацию?
М. К.:
«Покажи мне справки и дай поговорить с врачом». Врач сам привез меня из Москвы и стоял тогда со мной рядом. Я попросила его набрать Сашу — он не брал трубку. Потом Саша сказал, что пусть врач связывается с его юристом. Я ему написала, что он же просто просил к телефону врача, что условие было другое. Саша сказал — нет,  теперь только беседа с его юристом. И он вот так меня гасил-гасил-гасил, и затем уже все вылилось в мое публичное признание.
 
К. С.: То есть Саша просто в какой-то момент перестал отвечать тебе?
М. К.:
Да, я еще звонила, а он просто отключил телефон. Я просто хотела увидеться с ребенком.
 
К. С.: А как он объяснял свое поведение после?
М. К.:
Он ничего не объяснял. После того как эта информация просочилась в публичное пространство и я должна была уже ехать к Малахову на передачу, я написала Саше. Мы с ним договорились встретиться и поговорить во вторник, а передача должна была состояться в понедельник. Я написала ему утром рано: «Можно я до нашей встречи увижу ребенка?» Он ответил: «Конечно». Я не ожидала такого ответа, до этого же он не пускал меня к ребенку. И все, я просто приехала. Никаких справок, ничего не потребовалось.
 
К. С.: Как только он понял, что ты выходишь на телевидение.
М. К.:
Опять же, как мне сказали, если бы всего этого не произошло, у Андрея на передаче все обернулось бы не в мою пользу, потому что та сторона (Кержакова. — Прим. ред.) была готова предоставить справки, копии документов из больницы о том, что у меня была проблема с наркотиками.
 
К. С.: Как произошло вот это второе заявление о примирении?
М. К.:
Я приехала к Саше на встречу с ребенком. Он сказал, что меня запутали, вся моя сторона хочет нажиться и просто забрать деньги. Что он не хочет забирать того, что принадлежит мне, хочет только свою часть. Но никто этих денег ему не отдает. Потом я поговорила с Яной. Она сказала, что если Саша пойдет в суд, то это приведет к тому, что меня лишат родительских прав и вся грязная информация вскроется в открытом суде. Что если я продолжу об этом молчать сейчас, когда это всплывет в суде, репутационно мне будет только хуже. Посоветовала подумать о том, чтобы самой заявить об этом первой, и тогда появится возможность начать мирные переговоры. Так до меня была донесена эта информация. И опять же Саша очень много раз говорил мне о том, что хочет мне помочь, что он считает, что моя семья мне не помогает.

К. С.: В чем позиция твоей мамы?
М. К.:
Сейчас речь идет о том, чтобы мы с Сашей подписали мировое соглашение, которое касается денег. Деньги аккумулировались на моих счетах. Мы хотели подписать мировое соглашение о том, что часть достанется ему, а часть — мне. И это должен был быть первый шаг в нашем длительном диалоге с ним. Сначала мы подписываем это соглашение, потом я еду в клинику, когда возвращаюсь, начинаю социализироваться, работать, больше времени проводить с ребенком (сейчас я провожу время с сыном только в присутствии Саши). Мама же против этого, потому что все деньги я перевела на ее счета.
 
К. С.: Ты перевела все деньги на мамин счет — и она против того, чтобы ты возвращала эти деньги, а Саша говорит, что если ты их не вернешь, то он заберет ребенка?
М. К.:
Нет, но Саша говорит, что в противном случае он подаст в суд на мою маму и сделает это уже на следующей неделе. (Всхлипывает.)
 
К. С.: Но тебе достается большая сумма денег? 
М. К.:
Да, это большая сумма.
 
К. С.: Если уточнить порядок, условно, больше 10 млн долларов?
М. К.: 
Вся сумма намного меньше. Мне остается порядка двух миллионов. Остальное переходит Саше, и это примерно равные части.
 
К. С.: Но, подписывая это соглашение, он тем самым соглашается на то, что ребенок будет жить с тобой?
М. К.:
Он хочет решить этот вопрос после клиники.
 
К. С.: Тебе не кажется, что момент передачи денег должен быть завязан с его подписью под решением вопроса опеки над ребенком? 
М. К.:
Мой юрист говорит, что так и нужно делать.

К. С.: С твоей мамой Саша хорошо раньше общался, до этого скандала?
М. К.:
У них были хорошие отношения. Саша помогал маме после смерти отца, купил ей машину, тоже оплачивал ее лечение и оказывал всяческую поддержку. Все было очень хорошо — и в один момент перевернулось с ног на голову и стало так плохо.
 
К. С.: А что это был за момент, ты помнишь?
М. К.:
Вот, наверное, тогда, когда он сказал, что больше не может и что нам надо разъехаться. Тогда между Сашей и мамой еще не было никакой конфронтации — все началось позднее, когда я легла в клинику, а мама осталась решать мои юридические дела. Они не могли договориться абсолютно ни о чем, деталей я не знаю. Две стороны предлагают мне диаметрально противоположные версии. Саша говорит, что наша сторона не соглашалась на его предложение, мама говорит обратное — что не соглашалась Сашина сторона. В итоге для меня уже не очевидно, кто здесь говорит правду.
 
К. С.: Мама говорит, что Сашина сторона не соглашалась с каким-то предложением по разделу имущества или ребенка?
М. К.:
Изначально, как мне сказал Саша, с его стороны было предложение разделить деньги пополам и чтобы ребенок остался со мной. По его словам, наша сторона на это не согласилась.
 
К. С.: А мама что говорит?
М. К.:
Мама говорит, что Саша такого не предлагал. Наши юристы тоже говорят, что этого не было, но Саша настаивает, что было.
 
К. С.: Была какая-то общая встреча всех заинтересованных сторон?
М. К.:
Нет, очной ставки не было. Саша (длительная пауза. — Прим. ред.) работает. С моей мамой встречаться он отказывается. Вдвоем мы с ним с утра встречались.
 

«У меня весь последующий год как в тумане. Смерть отца меня сломала».
Милана с сыном, фото @milana_kerzhakova

К. С.: Но ты же должна узнать, что было на самом деле. Мамина версия событий какая?
М. К.:
Мама утверждает, что Саша предлагал поделить деньги в пропорции 3:1 (в пользу Кержакова. — Прим. ред.) и определить место проживания ребенка со мной. Юристы это подтверждают.
 
К. С.: И встретиться все вместе они не хотят?
М. К.:
Нет. Видимо, после разговора с тобой я этим займусь. Я только на примере этой ситуации поняла, насколько я ведомый человек. Ничего не стоит качнуть меня в любую сторону.

К. С.: Я тебя в некоторой степени понимаю. Мой отец тоже ушел из жизни рано, понимаю, что это очень глубокая травма. Я же правильно представляю, что смерть отца — та точка, с которой все началось?
М. К.:
Да, все было хорошо до этого момента. Я даже не могу описать свои эмоции в то время, когда это произошло, потому что я была на девятом месяце. Через шесть дней предстояло рожать, и я помню, как сижу на какой-то общей встрече — и всем, кроме меня, приходят какие-то сообщения. Люди отскочили от меня, начали перешептываться, потом мне звонит Саша и говорит, что сейчас приедет.  Я понимаю, что что-то случилось, но мне никто ничего не говорит. Потом я перезвонила Саше, попросила рассказать, что произошло. И тут он говорит: «У тебя отец погиб». И знаешь, у меня так хоп! — и все. Я стала звонить брату, думала, может быть, это какая-то шутка или, может быть, обошлось травмой. Брат ответил, что, кажется, папа еще в больнице. Сразу появилась надежда, что, может быть, еще не все кончено. Но оказалось, брату так сказали, чтобы он не переживал. У меня весь последующий год как в тумане. Смерть отца меня сломала.

К. С.: А Саша  тебя поддержал, когда папы не стало?
М. К.:
Я сейчас понимаю, что да. Мы с Сашей разговаривали буквально позавчера, и он мне сказал, что это не могло так продолжаться. Можно терпеть месяц, два, три, но не когда это происходит на протяжении года — я находилась в неадекватном состоянии, плакала не переставая. И вот сейчас, на фоне всей этой ситуации, я понимаю, что я слабый человек. Я не смогла собраться. Меня на раз-два развалило, разбомбило. А когда ты находишься в таком сильном стрессе, то мозг переключает тебя на психоактивные вещества. Просто чтобы не сойти с ума. Я видела маму, которая абсолютно не приспособлена к самостоятельной жизни: она не работала, всегда была за спиной отца и после его смерти не знала, как жить. Оставался маленький брат, который вообще не понимал, что происходит. У меня самой ребенок на руках, Саша, который заканчивает карьеру. Все находимся в каком-то невероятном дерьме. В какой-то момент просто поняла, что все, не могу больше, сил нет. Тогда меня понесло.
 
К. С.: Как это началось, кто предложил? Как ты первый раз попробовала наркотики, что это было?
М. К.:
Это произошло совсем не сразу. Сначала, когда погиб отец, в моей жизни появился только алкоголь и антидепрессанты, успокоительные препараты. Без этого я никак не могла снять напряжение или отвлечься.
 
К. С.: Прозак? Ксанакс?
М. К.:
Нет, это были израильские препараты, выписанные израильским врачом. Бывало, что я мешала алкоголь с этими препаратами — просто для того, чтобы успокоиться. И работа не спасала, все было как в тумане. Я вообще не понимала, что делаю. Когда на фоне всего этого начали портиться отношения с Сашей, я поняла, что если останусь еще и без его поддержки, это меня добьет окончательно. Видимо, я ему так часто об этом говорила, что ему тоже было тяжело. Саша закончил карьеру, ему нужно было как-то разбираться со своей жизнью, а тут я в абсолютно разбитых чувствах. Он сказал в какой-то момент, что больше не может меня поддерживать и ему надо уйти.  В день, когда он это сказал, это первый раз и случилось.
 
К. С.: Тебе не кажется, что он мог бы побольше постараться? Саша мужчина, ты его жена. Он брал на себя обязательства, ты оказалась в самой тяжелой ситуации в твоей жизни. Саша не мог сделать так, чтобы не говорили, что пропал влиятельный папа и ты стала не нужна мужу?
М. К.:
Я не знаю. Я думаю, он меня поддерживал. По крайней мере, он делал для этого определенные вещи. Я лежала в клиниках два раза с нервными срывами — он меня туда отвозил. В России и в Германии.
 
К. С.: В России в Маршака?
М. К.:
Нет, какая-то частная клиника. Не помню название. Эти два курса лечения в клиниках организовывал он, так что я считаю, что он пытался мне помочь. И в принципе, я хочу верить, что Саша и сейчас пытается мне помочь.

«Я видела маму, которая абсолютно не приспособлена к самостоятельной жизни: она не работала, всегда была за спиной отца и после его смерти не знала, как жить. Оставался маленький брат, который вообще не понимал, что происходит. У меня самой ребенок на руках, Саша, который заканчивает карьеру. Все находимся в каком-то невероятном дерьме. В какой-то момент просто поняла, что все, не могу больше, сил нет. Тогда меня понесло».

К. С.: Ты принимала героин?
М. К.:
Нет, кокаин в течение двух месяцев. Это была вся моя зависимость.
 
К. С.: Но от кокаиновой зависимости же быстро лечат.
М. К.:
Да, меня уже пролечили 4 месяца. На сегодняшний день у меня зависимости нет.
 
К. С.: Но сейчас, я правильно понимаю, ребенок остается с ним?
М. К.:
Да, пока я буду проходить лечение.
 
К. С.: А потом?
М. К.:
Потом ребенок будет жить со мной.
 
К. С.: И вы это подписали как договоренность?
М. К.:
Мы еще ничего не подписали. На словах договорились.
 
К. С.: Но он пообещал, что ребенок будет жить с вами?
М. К.:
Пообещал.
 
К. С.: Милана, но ты же знаешь, что произошло с его первой семьей? Там же не было никакой наркотической зависимости, насколько я знаю.
М. К.:
Это с первой семьей или со второй?
 
К. С.: От второго брака — от него, я так понимаю, остался ребенок.
М. К.:
Да, я общалась с этой девочкой (Екатериной Сафроновой, второй женой Александра Кержакова. — Прим. ред.), и у нее большие проблемы с наркотиками, я сама видела. Еще находясь в браке и несмотря на это обстоятельство, я считала, что было бы правильно дать ей возможность общаться с ребенком, но у них с Сашей были свои договоренности, из-за которых этого не происходило.

К. С.:  Я правильно понимаю, что ребенок от того брака жил с вами?
М. К.:
Да.
 
К. С.: Ребенок от второй жены, у которой он тоже забрал ребенка, которую лишил родительских прав.
М. К.:
Не лишил, ограничил.
 
К. С.: Ограничил на основании наркотиков и алкозависимости. И ребенок в итоге живет с ним, и мать его совсем не видит. За эти годы вы же наверняка обсуждали c Сашей эту ситуацию?
М. К.:
Конечно, мы очень много об этом разговаривали. Его позиция заключалась в том, что если Катя хочет увидеть ребенка, то должна встать на учет. В таком случае она смогла бы видеть его беспрепятственно. Но Катя всегда отрицала, что у нее проблемы с наркотиками.
 
К. С.: Почему он хотел, чтобы ребенок жил с ним, а не с Катиной мамой?
М. К.:
Мамы у Кати, насколько я знаю, нет. Из родственников осталась только одна бабушка. Саша говорил о том, что для ребенка Катя не безопасна.

К. С.: Ты уверена, что он не поступит с тобой так же? (Кержаков подал в суд на бывшую жену Екатерину Сафронову, и ее лишили родительских прав. — Прим. ред.)
М. К.:
Когда разговариваю с ним — уверена. В обсуждении с другими людьми начинаю сомневаться. Даже вот в диалоге с тобой меня начинает качать в другую сторону, хотя утром, сразу после разговора с Сашей, я придерживалась той позиции достаточно уверенно. Я сейчас постоянно нахожусь в состоянии нестабильности.
 
К. С.: А что юристы говорят?
М. К.:
Что это все неправда и что не стоит такой договор подписывать. Но я общалась много с Яной, и Яна говорит, что она выступает гарантом в этой ситуации, что ее интереса никакого нет, что она никогда не позволит забрать у меня ребенка.
 
К. С.: Что если потом они скажут: «Я гарант ситуации, приезжай к ребенку в любой момент. Я все, что обещала, выполнила. Приезжай к ребенку, когда ты хочешь»? Никто же не будет отнимать у тебя право видеться с ребенком, но право с ним жить отнять могут. 
М. К.:
Понимаешь, любую мою попытку обговорить ситуацию с ребенком он обрубает словами «после клиники». Как только я начинаю спрашивать, начинается скандал. 

«Он давит на меня тем, что если я не соглашусь на этот мирный договор, то судебное решение по вопросу опеки над ребенком все равно не будет вынесено в мою пользу».

Милана с мамой Натальей, фото @milana_kerzhakova

К. С.: Чем ты рискуешь и почему с кем-нибудь не посоветуешься? 
М. К.:
Я уже посоветовалась. Но у Саши такая вот позиция. И он говорит, что если я с этой позицией не соглашусь, на следующей неделе он пойдет в суд. А я не хочу суда.
 
К. С.: Пойдет в суд, чтобы что?
М. К.:
Касательно денег.
 
К. С.: Почему не подписать все пункты сразу?
М. К.:
Он сказал, что не хочет разводиться, что я должна вылечиться, что все произошедшее в большей степени влияние на меня моей мамы.

К. С.: Но вы живете не вместе. У него же кто-то есть?
М. К.:
Я никого не видела.

К. С.: Хотела поспрашивать тебя про твою работу и про твое будущее. Что ты вообще планируешь делать дальше? Мы все помним пример Юлии Аршавиной, твоей в этом смысле подруги по несчастью, которая на всей этой истории сделала карьеру. Планируешь ли ты работать?
М. К.:
Я в любом случае хочу и буду работать. Пока не знаю, в каком направлении, но я совершенно точно работоспособный и любящий работать человек. И когда я нахожусь в прострации, крыша просто отъезжает. Планирую заниматься фондом — раньше я занималась им очень активно. А касательно других возможных направлений деятельности пока не могу сказать из-за всего сумбура, который со мной сейчас происходит. Я постоянно нахожусь между каких-то договоров, соглашений, встреч с сыном, разборок. Не хватает сил сесть и понять, чего я хочу. Но в перспективе, понятное дело, я хотела бы и учиться, и развиваться по многим направлениям. Например, как организатор я много чего могу и у меня большой опыт в этой сфере.
 
К. С.: В Москву не планируешь переезжать?
М. К.:
Я бы хотела жить в Питере. Я люблю Петербург и, учитывая, что я и так уже 4 месяца провела в Москве, могу сказать, что здесь мне не особенно нравится.

К. С.: Урок, который тебе точно нужно извлечь, — возвращаться к наркотикам нельзя ни в коем случае. Понятно, что была такая слабость, но она же у тебя закончилась. Сколько ты уже не употребляешь?
М. К.:
Уже больше пяти месяцев. А употребляла я два месяца.
 
К. С.: Два месяца каждый день?
М. К.:
Нет. Это было систематически только последнюю неделю или две. Тогда я уже сама осознала свою зависимость, я же сама попросила помощи. Пришла к маме и попросила помочь. И она отправила меня в клинику.
 
К. С.: Первый человек, который помог тебе в этой ситуации, — это мама. Почему не Саша? Почему ты обратилась не к нему?
М. К.:
На тот момент наши отношения были уже настолько испорчены, что мы не разговаривали и он не хотел мне помогать. Мы не общались пять месяцев. Возобновили общение только неделю назад, когда я приехала, чтобы увидеть сына.
 
К. С.: Ну ты сама себя слышишь со стороны? Вы не общались пять месяцев, человек тебе не помогал, а сейчас вдруг решил тебе помочь. Тебе не кажется это странным? Почему это время ребенок был с ним, а не с твоей мамой?
М. К.:
Он был с моей мамой. Просто в какой-то момент Саша приехал и забрал его. На основании того, что он отец, а ребенок находится с бабушкой. У него, естественно, были полномочия забрать ребенка, что он и сделал. На сегодняшний день из пяти месяцев ребенок находился с ним месяц. Четыре месяца до этого он был у моей мамы. Ты меня так запутала сейчас, что я вообще не знаю, что делать.

Ксения Собчак: Я просто советую тебе слушать юристов. Они не получат от тебя больше, чем тот гонорар, на который вы договорились. Надеюсь, что твоя история не дойдет до того, до чего обычно доходят истории с дележом имущества. Главная твоя опора — ты сама и твоя семья. Когда влиятельный папа умирает и ты остаешься одна, все меняется.

Комментарий адвоката:
Жанна Смаль, адвокат, медиатор

 

 

В вопросе, что сейчас должна делать Милана, чтобы защитить свои интересы, ключевым является словосочетание «свои интересы». Что значит «свои интересы»? Право Миланы на общение с ребенком? Она за него борется. Материальные интересы? Милана борется и за свои материальные интересы тоже. В данной ситуации эти два вопроса смешались в один, хотя это два совершенно разных иска, два разных предмета спора и два совершенно разных основания.

Давайте по-другому расставим акценты. Суд обязан учитывать здесь еще и интересы ребенка, а ребенок имеет право на общение как с матерью, так и с отцом, независимо от того, в каких они отношениях. Знать свою мать и общаться с ней — прежде всего право ребенка. Более того, для полноценного воспитания и развития ребенок имеет право даже на общение с бабушками и дедушками. Поэтому даже мама, допустим, Миланы может отстаивать свое право на общение с ребенком. 

Вряд ли можно назвать ошибкой то, что Милана признала свою наркотическую зависимость. Она просто раскрыла сведения о своей личной жизни. Другая сторона в суде бы, конечно, все равно на это указала. Лишить Милану родительских прав на этом основании весьма и весьма сложно. Хотя, конечно, в таких ситуациях это является отягчающим обстоятельством и суд может ограничить мать в родительских правах до того момента, пока она не вылечится, передать опеку над ребенком, тем более малолетним, отцу, но при условии, что мать имеет право с ним общаться.

У успешного прохождения лечения наркозависимости «побочных эффектов» точно быть не может. Если устанавливается медицинский факт, что мать успешно прошла лечение и социализировалась, она не может быть даже ограничена в родительских правах, и речь пойдет о том, чтобы передать уже здоровой матери опеку над ребенком после развода. Здесь уже имеют значения личностные характеристики матери.

Спекуляции на подобных ситуациях и шумиху суд, как правило, игнорирует. А правильное обоснование и поддержка СМИ, наоборот, позволят исключить, так скажем, ляпы. Это ни в коем случае не давление на суд, но я считаю, что детальный разбор и правильная подача этой истории в СМИ только помогут защитить права ребенка. Однако Милане следует быть более осмотрительной и давать интервью только добросовестным изданиям, не участвовать в скандальных шоу. Потому что если опять же говорить о правах ребенка, то ребенок имеет собственные имя и фамилию и сейчас идет вторжение еще и в его частную жизнь. Родитель открывает сведения о малолетнем ребенке, соответственно, возникает вопрос: добросовестный ли это опекун? Здесь надо быть очень осторожной. 

Опять же возникают два разных иска: опека над ребенком (и определение места проживания ребенка) и материальные споры. Они никогда не могут быть объединены в одном судебном заседании. Существует еще одна особенность: такие споры всегда ведутся в присутствии представителей опеки, иногда даже при участии прокурора, так как объектом спора является ребенок и его интересы должны быть защищены.

Пока до суда дело не дошло, никакие документы подписаны быть не могут, разве только по разделу совместной собственности, но не по ребенку. В суде это будут два разных спора, и в споре о правах на ребенка в первую очередь будут учитываться права самого ребенка. Пока суда нет, Милане не стоит активничать.

Александр Добровинский, адвокат, управляющий партнер московской коллегии адвокатов «Александр Добровинский и партнеры»

Прежде всего Милане необходимо решить, будет ли она разводиться с Александром Кержаковым или нет. На мой взгляд, ей надо немедленно подать в суд на развод, и причин тут много: начиная с проблемы, с кем будет жить ребенок, и заканчивая имущественными вопросами.

Есть еще одна вещь, которая меня настораживает: если использовать все рычаги давления, то можно признать Милану недееспособной, наркозависимой, психически неуравновешенной — и тогда Милана окажется под опекой мужа, а все имущество, которое она, по слухам, унаследовала от отца, будет находиться под управлением Кержакова. Поэтому, по моему мнению, Милане нужно срочно развестись с мужем.

 

На мой взгляд, признание (в наркозависимости. — Прим. ред.) было ошибкой. Дело в том, что если это был кокаин, то наркотической зависимости у Миланы нет. Она же не доктор, чтобы самой понимать, зависит она от наркотиков или не зависит, может вылечиться или не может. Кроме того, насколько мне известно, получить справку о наркотической зависимости для стороны Кержакова было бы безумно сложно — ни одна уважающая себя клиника не выдала бы такого документа, поэтому собственное признание поставило Милану в очень невыгодную ситуацию. На данный момент признание есть, оно зафиксировано и будет фигурировать на суде.

 

Шумиха, безусловно, повлияет, потому что люди слабы и подвержены молве и толпе, обсуждению и так далее. На мой взгляд, происходить в этой семье будет следующее: очевидно, мама сплотится с Миланой, будет с одной стороны клан «Тюльпановых», а с другой «Кержаковых» (проговорил, что в кавычках. — Прим. ред.) и все те гарантии, о которых говорила Яна Рудковская, конечно, упадут. Это не юридический термин, что-либо гарантировать просто смешно. В такой ситуации никаких подобных гарантий быть не может. Думаю, шумиха повлияет вот так — разделит на два клана.

 

Будет довольно сложно в этой ситуации доказать, что Милана может воспитывать ребенка одна, как раз потому, что есть такое признание. Не знаю, это были действия, обдуманные Миланой или обдуманные противоположной стороной, но они привели к тому, к чему привели. Есть большой шанс, что в данном случае суд встанет на сторону отца и примет решение, по которому ребенок будет находиться с отцом. Однако мне все-таки кажется, что одним судом относительно того, с кем будет проживать ребенок, дело не ограничится. Там будут, безусловно, материальные иски к маме Миланы, к самой Милане.

Фотографии героини: Марина Ос
Макияж: Анна Коноплева

Похожие статьи

ЧИТАЙТЕ ТАКЖЕ